Ассоциация детского психоанализа / EFPP

02/06/2026

На сайте появились подробные описания наших годовых программ на следующий учебный год..

Присоединяйтесь!
1.Работа с родителями
2.Работа с подростками
3.Современные исследования развития психики и психоанализ
Если наберется группа мы повторим курс Нарициссические расстройства, включая пищевые расстройства и самоповреждения.

Ассоциация детского психоанализа оказывает помощь детям, подросткам и их родителям. Лекции, семинары и курсы для детских психологов и психотерапевтов.

22/05/2026

Мы выложили переведенную статью про то, как отличить РАС.
Данная статья предназначена быть кратким руководством для клиницистов, работающих в
области диагностической практики РАС. Она призвана обобщить практику и клинический опыт
проведения дифференциальной диагностики группы клинических психологов. Это может быть
полезно для тех, кто недавно занимается этой практикой, или для поддержки
междисциплинарных формулировок
статья недели

21/05/2026

Когда-то теория привязанности воспринималась многими психоаналитиками почти как угроза самому психоанализу.

Особенно резко на Боулби реагировали представители классической британской школы. Им казалось, что теория привязанности чрезмерно упрощает психическую жизнь: вместо бессознательной фантазии, внутреннего конфликта, зависти, амбивалентности и символизации в центр ставились наблюдаемое поведение ребёнка и реальные отношения с матерью.

Для кляйнианской традиции это выглядело почти сведением психики к качеству заботы о ребёнке.

Мелани Кляйн исходила из того, что внутренний мир младенца с самого начала чрезвычайно активен. Ребёнок не просто реагирует на мать, а фантазирует, любит, ненавидит, завидует, расщепляет, боится разрушения и создаёт внутренние объекты. Поэтому ключевым становился вопрос не только о том, что реально делает мать, но и о том, как она переживается внутри бессознательной фантазии ребёнка.

Боулби же всё больше смещал внимание к реальным отношениям, утрате, разлуке, страху и поиску безопасности. Для него травматичность реального опыта была не менее важна, чем внутренняя фантазия. Именно поэтому конфликт между Боулби и психоаналитическим сообществом оказался таким глубоким.

На протяжении многих лет теория привязанности развивалась почти отдельно от психоанализа. Однако затем исследования младенцев, психология развития, теория травмы и нейронауки начали всё больше подтверждать значение ранней эмоциональной настройки между ребёнком и заботящимся взрослым, совместной регуляции аффекта и влияния ранних отношений на формирование психики.

Постепенно стало ясно, что многие идеи Боулби были не отказом от психоанализа, а попыткой вернуть в него реального другого человека.

Современные авторы — Фонаги, Слейд, Лайонс-Рут, Биби, Шор, Бромберг, Дэниел Стерн и многие другие — фактически создали новое пространство, где теория привязанности, теория травмы, исследования младенцев и психоанализ начали соединяться.

Сегодня спор уже редко звучит как выбор между «Кляйн или Боулби». Скорее речь идёт о попытке понять, как соединяются внутренняя бессознательная жизнь человека и реальные отношения, внутри которых эта психика формируется.

Современный психоанализ всё чаще рассматривает психику не как полностью замкнутую систему, а как нечто возникающее между людьми — внутри ритмов, взглядов, отсутствия, эмоциональной настройки, разрывов и восстановления связи.

Но при этом остаётся важным не потерять то, о чём напоминала классическая психоаналитическая традиция: человек — это не только система регуляции и привязанности. У психики есть фантазия, желание, агрессия, символическая жизнь, амбивалентность и способность создавать смысл.

Именно попытка удержать обе эти реальности одновременно сегодня делает современное психоаналитическое мышление таким живым.

Send a message to learn more

18/05/2026

Бион в Learning from Experience (1962) делает неожиданное замечание: учёный, исследующий «саму материю жизни», может оказаться в положении, структурно напоминающем то, что мы наблюдаем у психотического пациента. У психотического пациента, пишет Бион, нарушение способности к мышлению приводит к тому, что внутренний мир начинает переживаться как населённый неодушевлёнными объектами. Мы называем это патологией. Однако, замечает он, в научном мышлении иногда можно обнаружить сходную тенденцию — с той разницей, что в этом случае она институционально нормализована.

Современный психоаналитик Matthew Goldreich развивает эту мысль применительно к сегодняшней культуре нейробиологического редукционизма. Он обращает внимание на то, что в психиатрии, нейронауке и когнитивной науке в течение долгого времени доминировало представление о том, что психическая жизнь в конечном счёте сводима к состояниям мозга. Несмотря на серьёзную философскую критику такого подхода, эта логика постепенно вышла за пределы академического дискурса и стала частью повседневного языка.

В клинической практике всё чаще можно услышать высказывания вроде: «сегодня у моего мозга низкий уровень серотонина» или «мой мозг тревожится». Goldreich предлагает рассматривать подобные формулировки не только как следствие популяризации нейронауки, но и как потенциально значимый психологический феномен. Он вводит понятие «диссоциативной идеи мозга».

Речь идёт о форме переживания, при которой психическая жизнь начинает восприниматься как локализованная в отдельном органе, а сам субъект оказывается отстранённым от собственного опыта. Тревога принадлежит мозгу, а не человеку. Подавленность принадлежит нейрохимии. Аффект начинает описываться как технический сбой системы.

Goldreich не утверждает, что любые нейробиологические объяснения обязательно являются защитой. Его аргумент значительно тоньше: в ряде случаев подобный язык может выполнять функцию дистанцирования от переживания, превращая субъективный опыт в объект внешнего наблюдения и интеллектуального контроля.

Именно поэтому такие высказывания нередко вызывают у клинициста специфическую контрпереносную реакцию — ощущение, что в речи пациента отсутствует что-то психически живое. Аналитическая задача в этом случае состоит не в противопоставлении психоанализа нейронауке. Сам Goldreich подчёркивает значимость современных исследований памяти, травмы, развития и регуляции.

Вопрос в другом: в какой момент нейробиологический язык становится способом не приближаться к переживанию, а удаляться от него.

Goldreich предлагает рассматривать разговор о мозге как форму репрезентации, а значит — как материал для анализа. Аналитика интересует не только то, что происходит в мозге как биологическом объекте, но и то, как человек бессознательно выстраивает отношения с собственным телом, психикой и внутренней реальностью.

На мой взгляд, это один из наиболее точных современных аргументов против ложного выбора между «чистой биологией» и романтизированным антинаучным психоанализом. Проблема не в нейронауке. Проблема начинается тогда, когда язык мозга становится ещё одной формой бегства от субъективного опыта.

Within the scientific and wider culture there endures a pervasive assumption: mental life is reducible to physical brain states. Neuroscientific inquiry commonly rests upon this neurobiological red...

16/05/2026

Дорогие коллеги, мы открыли запись на программы на следующий учебный год и краткосрочный летний курс. Подробности на сайте childpsychoanalysis.ru

15/05/2026

Одной из редко обсуждаемых причин активного поиска диагноза при подозрении на аутизм является высокий уровень родительской вины и стремление найти причинное объяснение особенностей развития ребёнка. В клинической практике родители нередко описывают интенсивный ретроспективный поиск причин, связывая особенности развития ребёнка с течением беременности, родами, грудным вскармливанием, собственным психическим состоянием после рождения ребёнка, приёмом медикаментов, ранней сепарацией или образовательной средой. Подобный поиск часто отражает не только стремление к пониманию, но и попытку локализовать ответственность за происходящее.

Современные исследования подтверждают распространённость подобных переживаний. Систематический обзор факторов, влияющих на принятие родителями диагноза Autism spectrum disorder, показал, что переживания вины, стыда, самобвинения, отрицания и высокой неопределённости являются устойчивыми компонентами родительского опыта после постановки диагноза. Авторы также показали, что процесс адаптации семьи зависит от нескольких факторов: выраженности симптоматики ребёнка, культурных и религиозных представлений семьи, уровня социальной поддержки, степени неопределённости и способности родителей сохранять чувство надежды. Более высокий уровень принятия диагноза был связан с большей родительской чувствительностью и способностью воспринимать ребёнка как отдельного субъекта, а не исключительно через призму диагностической категории.

Диагноз в подобных случаях нередко выполняет важную психологическую функцию: он предоставляет объяснительную рамку и временно снижает хаотичность переживания. Исторически это особенно важно в контексте длительного влияния теорий, связывавших аутизм с особенностями материнского отношения, от которых современная клиническая практика справедливо отказалась.

Однако диагностическая определённость сама по себе не гарантирует более глубокого понимания внутреннего мира ребёнка. Диагноз описывает категорию, но не объясняет, каким образом конкретный ребёнок переживает сенсорную перегрузку, социальную неопределённость, тревогу, зависимость, одиночество, стыд или трудности символизации. Именно в этом пространстве сохраняется значение психотерапевтической работы — не как попытки «лечить аутизм», а как способа лучше понимать субъективный опыт ребёнка и работать с теми формами психического страдания, которые не являются неизбежным следствием нейроразвитийных особенностей.

Background: Receiving a child’s autism diagnosis can be particularly stressful for parents. In other significant childhood diagnosis (e.g., cerebral palsy, d...

14/05/2026

Психоанализ долгое время был почти полностью сосредоточен на отношениях ребёнка с родителями и существенно недооценивал влияние братьев и сестёр на развитие личности. Gabrielle Silver показывает, что Фрейд в основном рассматривал братьев и сестёр как эдипальных соперников, из-за чего психоанализ упустил целый пласт горизонтальных отношений между равными. Она вводит важное различие между ситуациями, когда братья и сёстры схожим образом воспринимают родителей, и ситуациями, когда их восприятие радикально различается. В первом случае возникает ощущение общей реальности и взаимного подтверждения опыта, во втором — дети как будто растут в одной семье, но в разных психологических мирах.

Pat Nachman показывает, насколько сильно родительские предпочтения и sibling-динамика могут влиять на формирование характера. В её клиническом примере женщина, страдавшая тревогой и депрессией, постепенно осознаёт в терапии, что её постоянное чувство невидимости связано с тем, что в детстве два старших брата вели себя так, словно её не существует.

Особенно интересен вклад Dimo Amso, который соединяет психоанализ с современными исследованиями развития. Он показывает, что братья и сёстры занимают уникальное положение: они не столь авторитарны, как родители, но и не столь факультативны, как друзья. Именно в этих отношениях ребёнок впервые формирует ранние схемы взаимодействия с равными — учится взаимности, соперничеству, переговорам и поиску своего места среди других. Эти ранние модели затем переносятся на дружбу и романтические отношения.

Wendy Olesker в своих лонгитюдных исследованиях показывает, что отношения между братьями и сёстрами играют центральную роль в формировании представлений о себе и других. Она связывает это с идеей адаптивной межличностной синхронности: для здорового развития важно уметь как быть в контакте с другим, так и сохранять отдельность.

Miriam Steele, Alexander Kriss и Howard Steele дополняют это данными исследований привязанности, показывая, что отношения между братьями и сёстрами способствуют развитию понимания психических состояний другого, эмоциональной регуляции и способности разрешать конфликты. Их общий вывод довольно радикален для психоаналитической традиции: отношения между братьями и сёстрами — это не второстепенный фон развития, а одна из центральных арен формирования личности, которую теория слишком долго оставляла в тени.

This section calls attention to the undertheorized and undervalued impact of sibling relationships on development and how sibling relationships are influenced by, but distinct from, parent–child re...

14/05/2026

В 1999 году нейробиолог Eric Kandel публикует статью Biology and the Future of Psychoanalysis — один из самых цитируемых текстов в истории диалога между психоанализом и нейронауками.

Парадокс в том, что статья начинается не с критики психоанализа, а с признания его силы. Кандель прямо пишет, что психоанализ остаётся «наиболее последовательной и интеллектуально удовлетворительной теорией психики».

Его аргумент был в другом: психоанализ блестяще создавал идеи, но всё слабее проверял их эмпирически. То, что в начале XX века было революционным исследовательским методом — свободные ассоциации, клиническое наблюдение, интерпретация бессознательных процессов — к концу века уже не могло оставаться единственным источником знания о психике.

Он довольно жёстко пишет об институциональной изоляции аналитических институтов и о том, что психоанализ оказался значительно сильнее в производстве теорий, чем в создании исследовательских методов их проверки.

Самая интересная часть статьи — его попытка показать, где именно возможен диалог с нейронаукой.

Например, он связывает психоаналитическое понимание бессознательного с исследованиями имплицитной и процедурной памяти. Часть того, что мы переживаем в переносе, повторении или ранних relational patterns, может существовать не как вытеснённое содержание, а как невербализированный опыт, который никогда не был символизирован.

Отдельный раздел посвящён раннему опыту: Кандель пишет, что ранние отношения буквально участвуют в формировании систем памяти, аффективной регуляции и уязвимости к психопатологии.

И, возможно, его самая известная идея: если опыт способен менять мозг, то психотерапия тоже является биологическим событием.

Сегодня это звучит почти банально. В 1999 году — нет.

Позже Mark Solms будет критиковать Канделя за чрезмерный фокус на памяти и сместит внимание к аффекту и сознанию. Но именно статья Канделя впервые так открыто поставила вопрос, который остаётся актуальным до сих пор: может ли психоанализ оставаться живой дисциплиной, если он отказывается разговаривать с современным знанием о мозге, развитии и памяти?

И, пожалуй, именно этот вопрос до сих пор вызывает больше всего тревоги. Не у нейробиологов — у самих аналитиков.

The American Journal of Psychiatry has received a number of letters in response to my earlier “Framework” article (1). Some of these are reprinted elsewhere in this issue, and I have answered them briefly there. However, one issue raised by some letters deserves a more detailed answer, and that ...

12/05/2026

Нам необходимо осознавать силу и характер эмоций, которые пробуждаются в нас, чтобы быть способными к эмпатии по отношению к родителям и младенцам и не позволять собственным предубеждениям и осуждающим установкам вмешиваться в профессиональную работу. Среди основных рисков можно выделить следующие:

1. Сверхидентификация с младенцем.
Существует тенденция идентифицироваться с инфантильным желанием никогда не испытывать фрустрации и иметь идеальную мать. Это может проявляться в нетерпении, когда молодая мать поначалу неловко кормит ребёнка или заставляет младенца ждать кормления. От неё бессознательно ожидают мгновенного облегчения, постоянной доступности, бесконечного терпения, отсутствия усталости и собственных потребностей. Возникает предположение, что любой дистресс младенца является следствием недостаточно хорошего материнского ухода и потому мог бы быть предотвращён.

2. Зависть к младенцу.
Это чувство часто менее очевидно, но, вероятно, в той или иной степени присутствует всегда. Все мы сохраняем инфантильное желание, чтобы нас кормили, носили на руках и дарили нам исключительную любовь и внимание. Поэтому мы можем испытывать зависть к младенцу, замечая преимущественно удовлетворение его потребностей и игнорируя те страдания, которые также являются неотъемлемой частью младенчества. Иногда это приводит к убеждению, что ребёнка слишком балуют: например, что мать кормит его слишком долго или не должна позволять ему засыпать у груди.

3. Соперничество с матерью.
Его корни уходят в детское соперничество с собственной матерью и в желание иметь собственных детей. Это проявляется в осуждающем отношении к тому, как мать и отец обращаются с младенцем, а также в необоснованных сомнениях в способности родителей быть хорошими заботящимися фигурами. Мы можем слишком легко становиться критичными и должны замечать в себе склонность вмешаться и «спасти» младенца (что действительно необходимо лишь в редких случаях). Может возникать стремление давать советы вместо того, чтобы сохранять поддерживающую и понимающую позицию по отношению к трудностям ухода за младенцем двадцать четыре часа в сутки.

Осознавать подобные тенденции в себе крайне важно, когда мы работаем с родителями в консультативном формате.
Brief work with parents of infants
Isca Wittenberg

Send a message to learn more

09/05/2026

Современная нейронаука всё меньше поддерживает старую метафору ребёнка как tabula rasa — «чистого листа», на котором опыт постепенно что-то записывает.

Новые данные показывают более сложную картину: мозг не начинается с пустоты. Он начинается с избытка.

Недавнее исследование, опубликованное в Nature Communications, показало, что ранние нейронные сети в гиппокампе — области мозга, критически важной для памяти — изначально формируются как очень плотная и избыточно связанная система. На ранних этапах связи между нейронами многочисленны, локальны и выглядят почти хаотично. Затем значительная часть этих связей естественным образом исчезает: происходит pruning — устранение избыточных соединений, благодаря чему сеть становится более организованной, точной и эффективной.

Авторы описывают этот процесс как переход от плотной, случайной и локальной связанности к более редкой, структурированной и специализированной сети памяти.

Иными словами, развитие мозга выглядит не как постепенное «заполнение пустоты», а как процесс селекции, организации и специализации уже существующего избытка нейронных возможностей.

Это важное уточнение и для психологических теорий развития.

Ребёнок приходит в мир не как пустая структура, ожидающая внешнего содержания. Его нервная система с самого начала обладает высокой степенью пластичности, чувствительности и огромным количеством потенциальных связей. Развитие — это не только накопление опыта, но и постепенное формирование структуры через отбор, укрепление одних путей и угасание других.

Современная наука всё чаще описывает раннее развитие именно так: сначала — избыток возможностей, затем — постепенное появление формы.

Источник:
Vargas-Barroso, V., Watson, J. F., Navas-Olive, A., Schlögl, A., et al., & Jonas, P. (2026). Developmental emergence of sparse and structured synaptic connectivity in the hippocampal CA3 memory circuit. Nature Communications.

Using multicellular patch-clamp recording, the authors show that the hippocampal CA3 autoassociative network undergoes pruning of CA3–CA3 synapses and downregulation of synaptic efficacy during postnatal development, suggesting a double transformation of coding properties and memory functions.